Соколов-микитов «на глухарином току»

В многочисленных описаниях и охотничьих рассказах повествуется об этой редкостной, исключительно русской охоте. Несомненно, на глухарином току испытывает охотник впечатления необычайные.

И самая природа глухого, дикого леса, и неизбежные ночевки у костра, иногда посреди непроходимого болота (все готов вытерпеть страстный охотник!), и странная дремучая птица, чудным образом пережившая на земле сотни тысячелетий, переносят охотника в неведомый, Сказочный мир.

Странна, необычайна весенняя любовная песня самца-глухаря. В природе нет звуков, похожих на щелканье, «точенье», «скирканье» лесной таинственной птицы. Слушая песню глухаря, впечатлительный охотник испытывает особенное чувство. Странные, необычайные звуки исходят как бы из допотопного мира.

Ранним утром, еще в темноте, начинает петь глухарь. Необычайностью звука, его неповторимостью можно объяснить странное обстоятельство: даже чуткий, с острым слухом, но еще неопытный охотник обычно издалека песню не слышит.

Начиная охотиться, в юности я сам испытал эту странность. Первый раз водил меня на глухариный ток наш деревенский долговязый охотник Тит. С величайшей точностью помню подробности первой охоты.

Вместе с Титом мы ночевали вблизи болота, и, разумеется, я не сомкнул глаз, прислушиваясь к лесным таинственным звукам. Наставник мой громко похрапывал у костра, сыпавшего искры в темную вышину. Освещенные отблеском света, над нами колыхались в дыму еловые ветви.

Множество раз ночевал я потом в лесу, но этот первый ночлег оставил чудесное, неизгладимое впечатление.

Перед рассветом (час этот особенно чувствует опытный охотник) наставник мой проснулся. Вскинувши ружья, мы вместе отошли от ночлега. Густая, влажная, почти непроглядная накрывала нас темнота. В этой ослепившей меня темноте Тит отчетливо находил дорогу. В едва брезжущем рассвете мы шли по лесу, и странное, трепетное наполняло меня чувство.

На краю соснового болота наставник мой остановился. Мы долго стояли. Тит вслушивался в лесную окружавшую нас тишину. Слушал и я, но ничего, кроме биения сердца и шума в ушах, расслышать не мог.

Вдруг Тит вздрогнул, насторожился, легонько толкнул меня рукою:

— Слышишь: играет!

Я попытался прислушаться, но еще громче стучало сердце — казалось, шум весенней воды наполнил мои уши.

— Слышишь? — шепотом повторил Тит.

Нет, я решительно ничего не слышал. Напрягая почти до болезненности слух, я как бы ловил неясные звуки — звон и тихое щелканье, но ожидаемого звука, о котором мне рассказывал мой наставник, расслышать не мог.

— Скачи за мною! — строго приказал Тит.

Помня его наставления, я стал повторять движения Тита, то замиравшего недвижимо, то вдруг стремительно, на два-три прыжка бросавшегося вперед. Задыхаясь от волнения, я едва поспевал.

Не помню, сколько продолжался подход. Остановившись, Тит иногда спрашивал (под песню, которой я не слышал):

— Слышишь?

— Нет, ничего не слышу, — шепотом сознавался я и отрицательно мотал головою.

— Ну, скачи дальше!

Песню я услыхал внезапно, как это часто бывает, когда мы были недалеко от птицы. Звук был отчетливый, даже громкий, но столь не похожий на все когда-либо слышанное мною, что непривычное ухо его не ловило. Услыхав звук, я уже не мог его потерять и забыть, и несомненная близость неведомой птицы несказанно увеличила мое волнение, и так доходившее до предела.

Под дерево, на котором токовал глухарь, мы подошли, когда в природе еще продолжалось таинственное время борьбы ночной темноты с рассветом и даже знакомые предметы казались неузнаваемыми.

Я смотрел на елку, на которую показывал Тит рукою, и, кроме черных, рисовавшихся на светлевшем небе ветвей, не мог ничего разглядеть.

Тит долго показывал на дерево, делал мне знаки и, возмущаясь моей беспомощностью, по-видимому, начинал не на шутку сердиться.

С ружьем в руках я стоял растерянно, до слез в глазах вглядываясь в черную вершину. Невидимый глухарь рассыпал песню за песней. Теперь я отчетливо слышал каждое колено, слышал особенный странный звук распускаемых перьев. По направлению песни казалось, что птица скрывается в самой вершине.

Раздражительность наставника меня смущала. Чтобы не сердить Тита, я делал вид, что хорошо вижу птицу. Наконец я увидел темное, как бы шевелившееся на конце сука пятно. Я прицелился и выстрелил. После выстрела, прогремевшего на всю округу, с елки дождем посыпалась хвоя, но птица не падала. Мало того, стрелянный мною глухарь запел как ни в чем не бывало.

Я стоял под елкой растерянный. Тит выругался, погрозил мне рукою, похожей на медвежью лапу, и, как бы совсем отмахнувшись от неспособного ученика, стал поднимать свою одностволочку.

После слабого выстрела, вылетевшего из старой пищали, глухарь встрепенулся, слетел и, тихо планируя, упал за деревьями.

Теперь я отчетливо понял мою ошибку: птица сидела вполдерева, ближе к стволу, и то, что я принял за глухаря, было темною вешкою на конце сука, по которому расхаживал токовавший глухарь.

Первая охотничья неудача расстроила меня, но не истребила охотничьей страсти. Немного спустя я сам убил на току первого глухаря. Я ходил самостоятельно, без провожатых, по местам, достаточно мне знакомым. На этой охоте произошло со мною странное приключение.

Подбегая к глухарю, я увлекся и вдруг обнаружил, что звук песни как бы переместился. Долго стоял я недвижно. Песня исходила неведомо откуда, то заглушаясь, то нарастая. Червячок глухариного «игрового» помета упал сверху на голову, и тогда только я догадался посмотреть над собою. В вершине высоченной голой осины сидел глухарь.

Странное дело, мне он показался не больше маленькой птички, дрозда.

С величайшим волнением я прицелился в птицу, сидевшую над моей головой. Двенадцатифунтовый глухарь упал почти на меня и чуть не сломал злополучному охотнику шею. Нужно сознаться: над этим первым убитым мною на току глухарем я плясал и пел, как настоящий индеец из куперовского романа…

Много долгих и необычайных лет прошло со времени моей первой охоты. Много глухарей убил я на глухариных токах, множество ночей провел в лесу у костра, веселящего сердце каждого настоящего охотника, знающего и любящего лесную природу.

До сего времени несказанно волнуют меня эти лесные ночевки.

Из всех известных мне охот я предпочитаю весеннюю охоту на глухариных токах, — в лесу, в глухой тайге вновь переживаю я давнишние страстные впечатления, и глухая лесная природа как бы поэтически переносит меня в первобытные времена огня и охоты.

Источник: http://PeskarLib.ru/i-sokolov-mikitov/na-gluharinom-toku/

Иван Соколов-Микитов — На теплой земле (сборник)

Только немногим охотникам доводилось охотиться весною на глухариных токах. Помню, Михаил Михайлович Пришвин рассказывал мне, что ему так и не удалось никогда побывать на глухарином току. Мне в этом отношении повезло. Я много охотился на глухарей, знал обильные тока.

Такие тока видел я под Ленинградом, в Кингисеппском районе. Видел и слушал их в Приуралье и на Кольском полуострове. Я начал охотиться на глухарей еще в юношеском возрасте. В давнем рассказе моем «Глушаки» описана первая моя охота. Учителем и проводником моим был деревенский охотник Тит.

Утром, после ночлега в лесу, он подвел меня к певшему глухарю. Первый раз я выстрелил по колебавшейся под тяжестью глухаря еловой ветке. Тит погрозил мне пальцем и из своего ружьишка подстрелил певшего в темноте глухаря.

С тех пор я много охотился на глухариных токах и с радостью встречал каждую весну, готовясь к интересной охоте, заранее набивал патроны. Жадным охотником я никогда не бывал и даже на самых обильных токах не убивал больше двух птиц. Когда я переставал стрелять, лесная природа приближалась ко мне.

Я любил бывать на глухариных токах в полном одиночестве. Лишний охотник здесь только мешает. Я один ночевал у костра в лесу, слушал ночные тихие звуки. Эти лесные ночлеги были для меня самой высокой моей радостью.

Хорошо запомнилась мне одна такая охота. Кто-то рассказал мне, что у дальней деревни, в которой я еще никогда не бывал, есть хорошие глухариные места. Весною, когда лежал снег, я отправился в эту деревню. Было нужно пройти много верст. Я остановился и отдохнул в деревне, стал расспрашивать мужиков о глухариных местах. Охотников в той деревне тогда не было.

Мне рассказали, что видели глухарей в большом лесу, и показали дорогу. Помню, как под вечер я пошел в лес. На краю деревни плотники-мужики заканчивали какую-то постройку. С топорами в руках они сидели верхом на бревнах, с удивлением смотрели на незнакомого человека. Скоро я вошел в лес. Помню высокую, стоявшую на краю леса елку, похожую на зеленую колокольню.

Я шел по зимней, проложенной дровосеками дороге. Дошел до широкой просеки. Никаких признаков глухариного тока не обнаружил. На широкой просеке я остановился ночевать. Срубив топором два сухих дерева, я сделал из них нодью[1]. Не торопясь устроил из еловых веток на снегу постель. Всю ночь я слышал знакомый вой волков, раздававшийся за просекой на болоте.

Утром я перешел большое выгоревшее болото. Нужно было не раз перелезать через стволы деревьев, поваленных пожаром. Перейдя болото, в сосновом лесу я обнаружил признаки глухариного тока. Под некоторыми соснами лежал на снегу глухариный мелкий «игровой» помет. Ознакомившись с местом, я остался до вечера на подслух ожидать глухарей.

Сидя под сосною, в вечерних сумерках я слышал, как слетаются на ток глухари. Недалеко от меня на сосну сел глухарь. Под его тяжестью закачался зеленый сук. Дождавшись ночи, я тихо отошел в сторону и, переночевав у костра, перед рассветом вернулся на ток, застрелил одного певшего глухаря. Под вечер на следующий день пошел мелкий весенний дождь, и мне пришлось уходить с тока.

Я пошел через широкое поле, надеясь найти дорогу в деревню. Помню, в темноте я заблудился, набрел на густой можжевеловый куст. Не снимая ружья и охотничьей сумки, повалился на него, как на мягкую пружинную кровать.

Боже мой, какие блаженные снились мне сны! Я видел мой письменный стол, керосиновую лампу под зеленым абажуром, мою деревенскую уютную комнату с бревенчатыми стенами и натопленной печкой. Я что-то читал и писал, и на душе у меня было спокойно.

Впоследствии я знал много глухариных токов. Случалось, я близко подходил к токующим глухарям.

С друзьями, деревенскими охотниками, не раз ночевал в лесу и наслышался много рассказов. Глухари пели на соснах и на высоких голых осинах. Нужно умение слушать и подходить к поющему глухарю. Его песня не похожа ни на один звук в природе. Она начинается тихим и редким щелканьем, переходит в мелкую дробь и кончается странным, таинственным скрежетанием.

Читайте также:  Игра-путешествие форт байярд для летнего лагеря

Кто знает, может быть, такие таинственные звуки раздавались в те времена, когда не было на земле человека. Несомненно, глухарь – одна из древнейших птиц на земле. Об этом свидетельствует образ его жизни и внешний его вид. Живут глухари обычно в глухих сосновых лесах и болотах. Зимой они кормятся жесткой сосновой хвоей. По-видимому, они жили в те далекие времена, когда не было на земле лиственных лесов.

Готовясь к зиме, глухари вылетают на берега рек и озер, набивают зобы небольшими круглыми камешками. Эти камешки помогают глухарям перемалывать в зобах жесткую сосновую хвою. Я заметил, что не со всякой сосны склевывают глухари хвою. Они выбирают отдельные почему-то понравившиеся им сосны.

Сосна, на которую вылетают кормиться зимой глухари, кажется совсем голой. Насколько известно мне, сосновая хвоя является единственной пищей глухарей в зимнее время. Ток глухарей начинается самой ранней весною. Еще лежат в лесу глубокие сугробы, на которых начинающие токовать глухари распущенными крыльями чертят затейливые узоры.

Услышав весною песню глухаря, никогда ее не забудешь. Впрочем, не всякий охотник умеет слышать глухариную песню. Я знал городских охотников, которые не умели охотиться на глухариных токах. Один из таких охотников, помню, соорудил себе из картона широкие «уши». Но и эти «уши» не помогли ему услышать песню глухаря.

Помню, мы попросили его нацепить картонные «уши» и долго смеялись над ним.

Глухари необыкновенно чутки к перемене погоды. Они предчувствуют туман и дождь. Слетевшись вечером на токовище, в дурную погоду утром они совсем не поют. Не раз мне приходилось наблюдать поединки самцов-глухарей. Они дерутся на земле под деревьями, хлопая крыльями и грозно наскакивая друг на дружку.

Далеко слышится хлопанье их могучих крыльев, их хриплые голоса. Наблюдая драку глухарей, я никогда не мог понять, почему один глухарь пускался наутек, а другой, преследуя его, продолжал щелкать и скрежетать. Случалось, токующий глухарь пробегал у самых моих ног.

Для этого нужно было стоять совсем неподвижно, прижавшись к стволу дерева.

На глухариных токах мне случалось подходить совсем близко к токующим птицам.

Иногда они сидели на нижних сучьях деревьев, и мне приходило в голову поймать живого токующего глухаря, привязав к палке волосяную или проволочную петлю, которую можно надеть ему на вытянутую шею.

Такой охотой я не удосужился заняться, но каждая охота на глухарином току доставляла мне большое и радостное удовольствие. Я близко наблюдал редкостных птиц, слушал их пение и как бы сам сливался с окружавшей меня лесной природой.

Под Ленинградом, в Кингисеппском районе, я некогда знал богатые глухариные тока и каждую весну на много дней выезжал туда на охоту. Там я много ходил, наблюдал и слушал. Хорошо проводить ночи в весеннем пробуждавшемся лесу. Таинственные слышатся звуки. На одном из глухариных токов стоял маленький домик.

Домик этот некогда поставил богатый помещик, любитель глухариной охоты. Мне рассказывали, что он иногда приезжал на ток, выходил на крылечко, пил кофе и слушал пение глухарей. Старый разваливавшийся домик этот поправил мой большой приятель Сергей Николаевич, заведовавший охотничьим хозяйством.

На дальний глухариный ток городские охотники, кроме меня, не приезжали. В лесном домике я был полным и всевластным хозяином. Днем я спал на нарах, а ночи проводил у стола, вынесенного из домика под деревья. Здесь я пил вскипяченный на костре чай, слушал лесные таинственные голоса.

Иногда весенние ночи были так тихи, что пламя свечи, стоявшей на столике, почти не колебалось. Напившись чаю, перед рассветом я выходил на охоту. Однажды со мною произошло загадочное приключение. Выходя на ток, я оставил на столе пустую кружку.

Я долго ходил по токовищу, слушал пение глухарей и вернулся вдоль наполненной бегучей водой канавы в избушку, когда над лесом поднималось солнце. К величайшему удивлению моему, я увидел, что кружка, из которой я ночью пил чай, стояла наполненная водой. Я долго не мог разрешить загадку.

Однажды с приятелем моим Сергеем Николаевичем мы остановились на ночлег в лесной сторожке на берегу реки. Обязанности лесника выполняла молодая женщина. Она поставила для нас самовар.

Мы выпили по чарочке водки, и я рассказал о загадочном случае, произошедшем со мной на глухарином току, о пустой кружке, неведомо кем наполненной ключевой водою. Слушая мой рассказ, молодая женщина улыбалась.

Потом призналась нам, что тем утром делала обход своего лесного участка и набрела на избушку.

«Подошла к домику, – рассказывала она, – вижу, висят убитые глухари, сумка. Значит, живет здесь охотничек. Я увидела стол, пустую кружку, напилась воды и задумала над ним пошутить. Наполнила доверху кружку водою, поставила на стол».

Так разрешилась долго занимавшая меня загадка.

Источник: https://profilib.net/chtenie/68771/ivan-sokolov-mikitov-na-teploy-zemle-sbornik-38.php

На глухарином току

        В многочисленных описаниях и охотничьих рассказах повествуется об этой редкостной, исключительно русской охоте. Несомненно, на глухарином току испытывает охотник впечатления необычайные.

И самая природа глухого, дикого леса, и неизбежные ночевки у костра, иногда посреди непроходимого болота (все готов вытерпеть страстный охотник!), и странная дремучая птица, чудным образом пережившая на земле сотни тысячелетий, переносят охотника в неведомый, Сказочный мир. Странна, необычайна весенняя любовная песня самца-глухаря.

В природе нет звуков, похожих на щелканье, «точенье», «скирканье» лесной таинственной птицы. Слушая песню глухаря, впечатлительный охотник испытывает особенное чувство. Странные, необычайные звуки исходят как бы из допотопного мира. Ранним утром, еще в темноте, начинает петь глухарь.

Необычайностью звука, его неповторимостью можно объяснить странное обстоятельство: даже чуткий, с острым слухом, но еще неопытный охотник обычно издалека песню не слышит.         Начиная охотиться, в юности я сам испытал эту странность. Первый раз водил меня на глухариный ток наш деревенский долговязый охотник Тит. С величайшей точностью помню подробности первой охоты.

Вместе с Титом мы ночевали вблизи болота, и, разумеется, я не сомкнул глаз, прислушиваясь к лесным таинственным звукам. Наставник мой громко похрапывал у костра, сыпавшего искры в темную вышину. Освещенные отблеском света, над нами колыхались в дыму еловые ветви. Множество раз ночевал я потом в лесу, но этот первый ночлег оставил чудесное, неизгладимое впечатление.

        Перед рассветом (час этот особенно чувствует опытный охотник) наставник мой проснулся. Вскинувши ружья, мы вместе отошли от ночлега. Густая, влажная, почти непроглядная накрывала нас темнота. В этой ослепившей меня темноте Тит отчетливо находил дорогу. В едва брезжущем рассвете мы шли по лесу, и странное, трепетное наполняло меня чувство.

        На краю соснового болота наставник мой остановился. Мы долго стояли. Тит вслушивался в лесную окружавшую нас тишину. Слушал и я, но ничего, кроме биения сердца и шума в ушах, расслышать не мог.

        Вдруг Тит вздрогнул, насторожился, легонько толкнул меня рукою:         — Слышишь: играет!         Я попытался прислушаться, но еще громче стучало сердце — казалось, шум весенней воды наполнил мои уши.         — Слышишь? — шепотом повторил Тит.         Нет, я решительно ничего не слышал.

Напрягая почти до болезненности слух, я как бы ловил неясные звуки — звон и тихое щелканье, но ожидаемого звука, о котором мне рассказывал мой наставник, расслышать не мог.         — Скачи за мною! — строго приказал Тит.         Помня его наставления, я стал повторять движения Тита, то замиравшего недвижимо, то вдруг стремительно, на два-три прыжка бросавшегося вперед. Задыхаясь от волнения, я едва поспевал.         Не помню, сколько продолжался подход. Остановившись, Тит иногда спрашивал (под песню, которой я не слышал):         — Слышишь?         — Нет, ничего не слышу, — шепотом сознавался я и отрицательно мотал головою.         — Ну, скачи дальше!

        Песню я услыхал внезапно, как это часто бывает, когда мы были недалеко от птицы. Звук был отчетливый, даже громкий, но столь не похожий на все когда-либо слышанное мною, что непривычное ухо его не ловило. Услыхав звук, я уже не мог его потерять и забыть, и несомненная близость неведомой птицы несказанно увеличила мое волнение, и так доходившее до предела.

        Под дерево, на котором токовал глухарь, мы подошли, когда в природе еще продолжалось таинственное время борьбы ночной темноты с рассветом и даже знакомые предметы казались неузнаваемыми. Я смотрел на елку, на которую показывал Тит рукою, и, кроме черных, рисовавшихся на светлевшем небе ветвей, не мог ничего разглядеть.

Тит долго показывал на дерево, делал мне знаки и, возмущаясь моей беспомощностью, по-видимому, начинал не на шутку сердиться.         С ружьем в руках я стоял растерянно, до слез в глазах вглядываясь в черную вершину. Невидимый глухарь рассыпал песню за песней. Теперь я отчетливо слышал каждое колено, слышал особенный странный звук распускаемых перьев.

По направлению песни казалось, что птица скрывается в самой вершине.         Раздражительность наставника меня смущала. Чтобы не сердить Тита, я делал вид, что хорошо вижу птицу. Наконец я увидел темное, как бы шевелившееся на конце сука пятно. Я прицелился и выстрелил. После выстрела, прогремевшего на всю округу, с елки дождем посыпалась хвоя, но птица не падала.

Мало того, стрелянный мною глухарь запел как ни в чем не бывало.         Я стоял под елкой растерянный. Тит выругался, погрозил мне рукою, похожей на медвежью лапу, и, как бы совсем отмахнувшись от неспособного ученика, стал поднимать свою одностволочку.

После слабого выстрела, вылетевшего из старой пищали, глухарь встрепенулся, слетел и, тихо планируя, упал за деревьями. Теперь я отчетливо понял мою ошибку: птица сидела вполдерева, ближе к стволу, и то, что я принял за глухаря, было темною вешкою на конце сука, по которому расхаживал токовавший глухарь.

        Первая охотничья неудача расстроила меня, но не истребила охотничьей страсти. Немного спустя я сам убил на току первого глухаря. Я ходил самостоятельно, без провожатых, по местам, достаточно мне знакомым. На этой охоте произошло со мною странное приключение. Подбегая к глухарю, я увлекся и вдруг обнаружил, что звук песни как бы переместился.

Долго стоял я недвижно. Песня исходила неведомо откуда, то заглушаясь, то нарастая. Червячок глухариного «игрового» помета упал сверху на голову, и тогда только я догадался посмотреть над собою. В вершине высоченной голой осины сидел глухарь. Странное дело, мне он показался не больше маленькой птички, дрозда.

        С величайшим волнением я прицелился в птицу, сидевшую над моей головой. Двенадцатифунтовый глухарь упал почти на меня и чуть не сломал злополучному охотнику шею. Нужно сознаться: над этим первым убитым мною на току глухарем я плясал и пел, как настоящий индеец из куперовского романа…

Читайте также:  Макет для изучения пдд с дошкольниками

        Много долгих и необычайных лет прошло со времени моей первой охоты. Много глухарей убил я на глухариных токах, множество ночей провел в лесу у костра, веселящего сердце каждого настоящего охотника, знающего и любящего лесную природу.

До сего времени несказанно волнуют меня эти лесные ночевки.

Из всех известных мне охот я предпочитаю весеннюю охоту на глухариных токах, — в лесу, в глухой тайге вновь переживаю я давнишние страстные впечатления, и глухая лесная природа как бы поэтически переносит меня в первобытные времена огня и охоты.

Источник: http://blue-days.narod.ru/4.htm

На глухарином току

Километрах в пятнадцати от нашей деревни есть большое болото. Летом там живут журавли и гнездуют волки, зимой по насту часто проходят рыси. Весною на болоте бывает большой глухариный ток.

Всего труднее пробраться на Бездон ранней весною. Тогда широко разливается выбегающая из болота черная лесная речка, и только на самой середине остается глухой, заросший сосняком остров.

Несколько лет назад была очень сухая осень, долго горели леса и торф, и солнце скрывалось в дыму.

После пожара на сотни километров повалился лес, и попасть на Бездон можно было только по единственной, прорубленной в непролазном повале, узкой тропинке.

Раньше я каждую весну охотился на Бездоне. Мы днем переходили болото и сушили у костра одежду. Потом врозь отправлялись на подсолнух.

Вот я тихонько иду, ступая по мягкому, как ковер, мху, выбираю место и удобно сажусь. Я сижу так долго один в лесу, слушаю и смотрю. Медленно, золотя самые высокие вершины, опускается солнце, а в просветах, над отдышавшейся землей, толкут комары мак. Редкий, окруживший меня сосняк похож на чудесный доисторический лес. И доисторическим, первобытным человеком чувствую себя в лесу.

Какая-то птица шевельнула наверху крылом, и упала, цепляясь по сучьям, сухая легкая ветка. Проснувшаяся мышь зашуршала у меня под ногою, шевеля прошлогодний лист, пробежала и скрылась Цвиркнул, криво пролетая над лесом, серебряно освещенный снизу, рано поднявшийся вальдшнеп.

И в ту же минуту — еще не совсем зашло солнце — большая черная птица низко пролетает над моей головой и с шумом, обламывая сучья, садится. На золоте неба, над вершиной ярко-зеленой сосны я вяжу черную, с козлиной бородкой, голову, ее длинную, вытянутую толкачом шею. Вот она зашевелилась и шумно опустилась на нижний сук, и мне уж не видно черной ее головы. Я сижу не шевелясь, слушаю.

Где-то едва уловимо ухнуло и что-то покатилось по лесу, и я знаю, что это опустился на землю весенний вечер. Глухарь отрывисто щелкает, точно треснуло дерево. Потом еще и еще. Я слышу, как все труднее ему удержаться, как в мелкую дробь и сорочье шипенье переходит звонкое щелканье. И уж не может остановиться старый глухарь-токовик, Я поднимаюсь, подхожу ближе под песню.

Он сидит на большом голом суку. Мне видна задранная его, как седельная лука, голова, растопыренный его хвост. Я уже привык не торопиться, подходить тихо. Все же остро и сильно стучит сердце, рука сжимает ружье. «Мой! — думаю я, сам себе улыбаясь, — утром будет мой». Я стою за деревьями и смотрю. Медленно спускается вечер и синевеет в лесу, бледные загораются вверху звезды.

И неспешно под песню начинаю отходить назад… Когда затихает песня, я останавливаюсь. Но что это? Я один стою среди редкого леса, и надо мною чуть светится небо. Я поднимаю голову: редкие звезды горят надо мною, над вершинами черных сосен. Я не узнаю места. На мгновенье сжимается сердце: заблудился. Я присматриваюсь, и мне даже весело.

Что ж: в кармане у меня целый коробок спичек (я хлопаю себя по карману), в лесу много дров. А нужно бы повидать приятеля Ваську. Там, у костра, мы оставили котелок, приготовили дров и отличные постели. И я иду по лесу наугад. Иногда останавливаюсь, слушаю. В лесу всегда что-нибудь слышится. Я слышу, как далеко за болотом редко лает лисица, как загомонили, закурлыкали во сне журавли.

Маленькая звездочка блестит и гаснет впереди за деревьями. Я иду верно. И я подхожу ближе, вываливаюсь на огонь. Васька уже на месте. Он сидит, прислонившись к дереву, протянув к огню лапти.

Глаза и зубы его блестят. Большие черные тени мечутся по деревьям. Я вижу, как хитро и весело вертится его глаз.

— Ну как, — спрашивает Васька, — слыхал?..

Я сажусь на подстеленные, пахнущие смолою еловые лапки, отвечаю не скоро. Огонь горит весело, стреляют из огня искры. Над нами, как в сильный ветер, колышутся освещенные огнем еловые лапы. Густая черная темнота обступает нас.

Мы одинешеньки в лесу: червяком-светлячком светится наш костер. Мы пьем из котелка чай, пахнущий дымом и елками, режем ножичком сало. Васька, как всегда, весел, глаз его крутится, как всегда, любопытные сказывает он побаски.

— Прежнее время по самым этим местам глушаков было — беда! — говорит он, поправляя лаптем огонь и прожевывая сало. — Господа из Москвы приезжали. Наденут сапоги резиновые до ушей. Дядя Хотей с ними завсегда в лесу ночевал. Всю ночь, говорит, сидят, слухают. Дело им такое, известно, непривычно, не наш брат…

Огонь горит ярко, снопами вылетают искры. Мы сидим над огнем, расставив колени, ужинаем, пьем. Все темнее и темнее густеет над нами и лесом весенняя ночь.

— Прошедшую весну все утро зря прогонял, — продолжает рассказывать Васька. — Остановился так под сосною, стою, а он надо мною скрипит.

Поглядел я подверх, а он надо мною сидит, как копна, голову свесивши, брови красные, а глаз такой едкий. Стал я ружьишко к плечу поднимать, а он как загрохочет, как зашумит, у мене аж под шапкой захолодало.

Весь ток тогда распугал, все за ним поснимались… Большой охотнику вред, где такой скрипун заведется.

Сизый дым валит кверху, и вместе с дымом летят и гаснут быстрые искры. Хорошо сидеть в лесу у огня, слушать лесную полуночную тишину, смотреть, как сыплются в огне сказочные цыганские червонцы, ползут и свертываются золотом огненные червячки.

Сколько сказалося у огня сказок, сколько передумано дум, — от огня пошла на земле судьба человека. И я сижу, греюсь, с удовольствием слушаю Васькины побаски, Лес стоит лад нами темно к дружно. Отужинав и покурив, мы укладываемся на пахнущих хвоей мягких постелях.

«Завтра будет погода, морозит», — говорит он, покряхтывая, глядя на синее, над деревьями, осыпанное звездами небо. Засыпает он, как убитый, накрывшись короткой своей шубейкой и выставив к огню ноги. Я не сплю долго. Я отхожу от огня и смотрю на звезды, на высокое, перепоясанное Млечным путем небо. Ночь в лесу идет тихо.

Я стою, слушаю, как наступает и проходит над лесом самый тихий и таинственный час. Потом, чтобы согреться, таскаю в темноте дрова.

Ночью я просыпаюсь часто. Будит меня холод, треск догорающего костра, боязнь проспать зорю. И всю ночь я слышу, как далеко за болотом гудит матерой отбившийся волк. Под утро — на час — засыпаю крепко, а когда просыпаюсь, Васька стоит у костра и, протянув над огнем руки, весело на меня смотрит.

— Зоряет, — говорит он, — поднимайся. Когда отходим от огня в лес, еще сверкают в небе бледные звезды. Синяя, предутренняя, мглистая окружает и слепит нас темнота. Глаза привыкают не скоро.

На востоке бледно занимается небо и чернью обозначаются зубчатые макушки деревьев, холодно дрожит над лесом зорянка-звезда. Тихий предутренний ветерок пробегает по макушкам.

И далеким, покинутым показывается оставленный нами в лесу огонек-светлячок.

Пожимаясь от холода, я иду лесом. Понемногу привыкают глаза к темноте, и уж вижу дорогу, темные, преграждающие мне путь деревья и сучья. Я останавливаюсь, слушаю. Далеко хрякнул под Васькиной ногой пенек и прогугукал, близко прошуршал, возвращаясь на логово, заяц-беляк.

Чуть чирикнула, просыпаясь, первая маленькая птичка, и невидимый прохоркал и пролетел по небу вальдшнеп. И тотчас, наполняя трубными звуками лес, прокатилась над болотом и далеко замерла журавлиная песнь… «Началось…» В шуме бьющегося сердца мерещится далекий тонкий звук: открываю рот, снимаю шапку, прислушиваюсь.

Левое колено дрожит мелкой дрожью, в ушах шумит и колышется кровь. Но нет, не слыхать, опять пролетел в темноте и быстро прохоркал над макушками вальдшнеп, опять зашумели и смолкли проснувшиеся журавли. Медленно и бодро, ощупывая каждый сучок и пенек, иду по мягкой, подающейся под ногами дороге.

Долго иду так по темносинему от рассвета лесу, останавливаюсь, слушаю. Какая напряженная, таинственная в лесу тишина, какою долгою, полноценною кажется каждая минута.

Утро встает поспешно. Загорается и сияет на востоке зорянка-звезда. Ветер бежит по макушкам, и все светлее, золотистее становится небо, четче рисуются вершины дальних деревьев. Длинное, с золотыми расправленными краями, проступает в нем облако. Хорь, громко хрюкая — и шурша, пробегает близко. Все наполнено тишиной, весеннею пробуждающейся жизнью.

Еще темно и сине, сказочным и призрачным показывается лес. Опять я иду по мягкому, как ковер, мху, среди редких темнеющих сосен. Знакомый, тихий, ни на что не похожий, слышится звук. Я останавливаюсь и снимаю ружье. Песня слышится ясно. Слышу редкое щелканье, частую дробь, глухариное шипенье, отдаленно похожее на сорочий стрекот. Я пропускаю две песни и делаю один большой шаг.

Весь лес, ощущение жизни сходится на одном этом таинственном лесовом звуке. С бьющимся сердцем, теряя на ходу шапку, бегу. Слышу начало — звонкое щелканье — и конец песни. Иногда останавливаюсь, переводя дыхание, пропускаю две-три песни. Тогда отчетливо слышно, как выщелкивает глухарь и шуршат распускаемые в крыльях и хвосте перья.

Иногда сам старый глухарь замолкает, прислушиваясь, и я стою недвижимо с неловко подвернувшейся ногой, слушаю, кик гулко и плавно шумит в ушах кровь. Две глухарки, глухо квохча, со свистом пролетают в темноте надо мною. Глухарь замирает на минуту, потом начинает жарче. За стволом дерева вижу его голову, концы вздрагивающих низко опущенных крыльев.

Он сидит на том же длинном, изогнутом дугою суку. Глухарки, распустив крылья, проносятся низко. И я вижу, как глухарь срывается, садится на густую сосну и, не останавливаясь, захлебываясь, страстно играет за песнею песнь. Другой глухарь щелкает обочь. А мне слышно, как горячатся друг перец дружкой лесные соперники, как угрозой и гневом звучит их страстная песня.

Читайте также:  Классный час на тему: дружба, 7 - 9 класс

Вот что-то упало на землю, и грохотом крыльев, шумом близкого поединка наполнился лес. Они сражаются там, в десяти шагах, за частым сосняком, и мне слышно клокотание их грудей, глухое уханье страшных ударов. Я хочу подбежать, но уже кончен лесной турнир. Рыцарь-победитель сидит высоко, захлебываясь, дрожа концами бронзовых крыльев, высоко подняв голову, трубит победу.

Я поднимаю и прикладываю к плечу ружье. Выстрел звучит сухо и колко. И глухарь, не окончив песни, падает, хрипя, тяжело и шумно бьется на земле крылами. Глухарки с квохтаньем опускаются на землю, как бы прощаясь с ним, и улетают. Я подбегаю, беру глухаря, еще судорожно вздрагивающего крыльями, роняющего из клюва черную кровь — несу.

Его соперник, возбужденный воинственным шумом, играет все жарче и злее. Все светлее и светлее в лесу. Я останавливаюсь, перевожу дух. Небо золотеет, вот-вот покажется над деревьями солнце. Вое жарче я жарче поет оставшийся в живых лесной бронзовый рыцарь. С мертвой птицей в руках я бегу. Вижу красные стволы сосен и высокие кочки по мху, черные, бегущие между ними ручьи.

Убитый глухарь мешает бежать. Я останавливаюсь, выбираю поприметнее пень и кладу добычу на мох. «По этому пню найду скоро», — думаю наспех. И опять я под песню бегу. Теперь бегу не торопясь, наслаждаясь. Я подбегаю под самое дерево и стою. Он в немногих шагах от меня.

Он виден весь — каждое его движение; вижу, как трясется его бородка, как закатывается черный глаз, как расправляются поломанные в бою перья. Солнце освещает вершины деревьев, розово отсвечивает на бронзовых латах певца, А он поет и поет, увлеченный и любовью, и жаждою мести. Я несколько раз поднимаю и опускаю ружье. Жалко нарушить очарование лесного чудесного утра…

Васькин выстрел доносится глухо. И, отступивши, в последний раз поднимаю ружье. Опять, не допев, тяжелой копною валится и бьется у моих ног могучая птица. Вижу красные ее брови, черный, дремучий, смотрящий на меня глаз. Чувствую силу ее крыльев, ее еще живое, бьющееся под перьями сердце…

Солнце поднимается над лесом, играя. Я вешаю на плечо ружье. Долго брожу, разыскиваю пень и оставленную в лесу добычу. Уже совсем светло, когда выхожу на Гряду из болота. Навстречу показывается Васька. Глаза его весело поблескивают, за спиною висит глухарь. Он глядит на меня, на моих двух глухарей и коротко поздравляет:

— С полем.

Мы стоим на Гряде под старыми соснами, курим. Черная птица — с токовища — пролетает над нами. И мы опять бредем по болоту. А когда выходим из леса, уже ярко сияет весеннее утро. Широкий, с разлившейся рекою, открывается луг. Два журавля, как часовые, сторожко ступают по кочкам.

И. Соколов-Микитов

Источник: http://new-hunter.ru/na-gluxarinom-toku/

Читать

Иван Сергеевич СОКОЛОВ-МИКИТОВ

Голубые дни

Рассказы

________________________________________________________________

СОДЕРЖАНИЕ:

ЛЕСНЫЕ РАССКАЗЫ

Первая охота

Волки

В зимнюю ночь

На глухарином току

Дупелиный ток

Березовый ток

На лесной канаве

Филин

Сыч-воробей

На облаве

Малинка

Охота на Кавказе

Журавль-летчик

Медведица-мать

Сойки

ГОЛУБЫЕ ДНИ

Сны

Голубые дни

Нож

Старый город

Чарши

Сад Черномора

Яшка

Морской ветер

У СИНЕГО МОРЯ

Охотничий край

Ленкорань

На перелете

На биджарах

Птичий заповедник

В заливе

Рассказы зверолова

Фламинго

На отмелях

Султанские курочки

В ГОРАХ КАВКАЗА

На Кише

Заповедник

По горной тропе

Рев оленей

Пастбище Абаго

Ночь у костра

ОСЕНЬ В ЧУНЕ

На «Росомахе»

Лапландский заповедник

Чуна

Бобры

Северный лес

Осень в лесу

ВЕСНА В ЧУНЕ

Домик в Чуне

Лесные робинзоны

Встреча со зверем

Бобровый гон

Чунские записи

У НОВОЙ ЗЕМЛИ

Путь корабля

Новоземельские гости

В открытом море

Первые льды

Медведи

В БУХТЕ ТИХОЙ

У Белой земли

Бухта Тихая

Зимовщики

Рассказ о собаках

Скала Рубини

Полярная весна

Возвращение

НАД ХОЛОДНЫМИ БЕРЕГАМИ

Перед полетом

Далекая страна

Путь на север

Над холодными берегами

У зимовщиков

На далеком берегу

Над неведомой страной

НА РОДИНЕ ПТИЦ

На озере

Вестники весны

После пурги

Подледный лов

Наступление весны

Солнечная ночь

Гнездо совы

Подснежные цветы

Охота

Проводы

Потоп света

ВЕСНА В ТУНДРЕ

В тундре

Лагерь в каньоне

Горное озеро

Погребенный лес

Полярный цветник

На вершине останца

________________________________________________________________

ЛЕСНЫЕ РАССКАЗЫ

ПЕРВАЯ ОХОТА

В детстве у меня был большой приятель — деревенский пастушонок Сашка. Мы вместе бегали в лес и ловили в нашем озерке рыбу. Однажды я увидел Сашку из открытого в сад окна. Из сада слышался деловитый гул пчел и нестерпимый треск кузнечиков. Над карнизом дома приветливо щебетали касатки-ласточки, а в летнем небе пронзительно свистели стрижи.

Сашка стоял за кустом сирени, выпячивал глаза и делал мне таинственные знаки рукою.

— Айда дикую утку стрелять! — услыхал я Сашкин шепот.

С невыразимым волнением бежали мы с Сашкой к озерку. В руке я сжимал маленькое ружьецо «монтекристо», которое мне подарил отец. Остановившись на краю сада, едва переводя дыхание, Сашка молча показал на заросшее кустами и осокой наше небольшое озерко.

Посреди озерка спокойно плавала дикая утка. Грудь ее была белая, спина темная, а маленькая плоская головка на тонкой шее кончалась клювом, острым, как шило. С бьющимся сердцем я подполз к густому кусту и, раздвинув ветки, стал прицеливаться. Руки дрожали, стучало в ушах.

От волнения я промахнулся, крошечная пулька шлепнулась рядом с птицей. Я перезарядил ружье, выстрелил еще и еще, а птица сидела как заколдованная. Удачным выстрелом наконец я ее подстрелил. Зашлепав по воде крыльями, раскидывая брызги, она перевернулась вверх брюхом.

Черные лапки судорожно двигались.

— Ура! — не своим голосом завопил за моей спиной Сашка.

Сталкиваясь веслами, мы изо всех сил гнали лодку к моей первой в жизни настоящей охотничьей добыче. Я достал утку; с нее скатывались прозрачные капли воды. Добыча показалась тяжелой.

Наблюдая нашу охоту, на берегу стоял отец и улыбался знакомой добродушной улыбкой.

— Ну как, охотнички? — сказал он, щурясь от дыма папироски. — Какую подстрелили дичину?

Я выскочил из лодки, держа в руках добычу.

— Эге-ге! — сказал отец, разглядывая утку. — Ты гагару ухлопал. Птица у нас редкостная. Только ее есть нельзя — гагары рыбой воняют.

— Совсем не воняют, — обиженно ответил я, обнюхивая добычу.

— А вот зажарь-ка ее — и сам есть не станешь. И собака не станет. Гагары рыбой питаются, поэтому их мясо нехорошо пахнет.

Разговор с отцом омрачил мою охотничью радость. Я никогда не слыхал о вонючих утках, которые пахнут рыбой. «Наверное, отец хочет меня подразнить, — подумалось мне, — он нарочно придумал вонючую утку».

Дома меня встретили веселыми поздравлениями. Даже учительница Евгения Николаевна не заставляла меня в этот день решать скучные задачи. Я сам ощипал утку и потребовал, чтобы ее непременно зажарили к обеду. Мне хотелось всех угостить первой добычей.

— Что с ним поделаешь, — сказал отец. — Приготовьте ему завтра поганую утку. Только пусть ест сам за отдельным столом, а мы будем смотреть издали.

Ночью от пережитых охотничьих впечатлений я спал плохо. Мне грезилась утка, снилось ружье. За кустами дразнился Сашка, показывая язык: «Поганая, поганая твоя утка!»

Утром за завтраком надо мною продолжали шутить. Наливая молоко, накладывая в тарелку горячую душистую картошку, отец говорил:

— Теперь посмотрим, как наш храбрый охотник будет свою дичь кушать.

Передо мною торжественно поставили большую глиняную чашку с зажаренной гагарой. От жаркого шел неприятный рыбный запах. Под насмешливыми взглядами я взял вилку и нож.

Нельзя сказать, чтобы дичь была вкусной, но, разумеется, я не смел в этом сознаться. От мяса гагары порядочно воняло рыбой. Одолевая отвращение, я мужественно проглатывал кусок за куском.

Поглядывая на меня, отец снисходительно и ласково улыбался.

— Ну, видно, выйдет из тебя настоящий охотник! — сказал он, вставая, смеясь и теплой широкой ладонью оглаживая мою голову.

На шутки я не отвечал. Я терпеливо доедал добытую мною первую настоящую дичину и был очень доволен похвалою отца, предсказавшего, что из меня выйдет охотник. Позже я никогда не ел мяса вонючих гагар, но в трудных походах и на охоте никогда не бывал очень разборчивым и капризным.

ВОЛКИ

Помню деревенское ясное утро. С отцом мы едем на дрожках по укатанной, крепкой, потемневшей от ночной росы проселочной дороге. Солнце недавно взошло, — легкий, оставшийся с ночи золотистый туман стелется над лугами. В этот утренний час неудержимо хочется спать, и, прикорнув за широкой спиною отца, я клюю и клюю носом.

В широкой, еще залитой легким туманом лощине отец вдруг останавливает лошадь.

— Смотри, — тихо говорит он, натягивая вожжи, показывая рукою на уходящий под гору луг: — Волки!

Утренняя сонливость мгновенно проходит. Я жадно смотрю вперед, на правую сторону, где под косыми лучами раннего солнца затейливо вьется посреди лугов речка. Там, шагах в пятистах от дороги, сгрудилось в беспорядочную кучу стадо овец.

От неподвижного стада, точно разбойники с кровавого промысла, пробираются два матерых волка, ничуть не скрываясь. Я хорошо вижу их серые спины, лобастые головы с поджатыми ушами. Передний, огромный волк, зубами придерживая добычу, несет на спине зарезанного барана.

Свою тяжелую ношу он легко несет, как игрушку.

— Ах, разбойники, ах, прохвосты! — с волнением восклицает отец.

Торопливо вынимает он из сумки револьвер и, соскочив с дрожек, несколько раз стреляет. Волки немного прибавляют шагу, не выражая намерения бросить добычу. Отец кричит и стреляет еще и еще (я с трудом удерживаю вздрагивающую при каждом выстреле лошадь), и волки вместе с добычей скрываются в ольховых кустах.

Отец еще долго стоит с разряженным револьвером в руках. Разумеется, он очень взволнован. Но еще больше волнуюсь я. Недаром на всю жизнь с необычайной четкостью запечатлелась в моей памяти давняя эта картина: росистое летнее утро, освещенный утренним солнцем луг, отец с револьвером в руках — и два серых разбойника, на наших глазах спокойно уносящих свою добычу…

Источник: https://www.litmir.me/br/?b=41083&p=1

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector